www.armeniansandsea.am
>> Путевые заметки Зория Балаяна. Второй этап Кругосветного плавания >> Необузданные волны, Самвел Карапетян и я
Необузданные волны, Самвел Карапетян и я
Как же это описать? Да еще без мудреных голландских морских терминов. А для пущей доступности начнем с того, что, действительно, прогнозы погоды сходятся с реалиями жизни. Обещали к середине Тасманова моря на три дня ветер под полурагана, и вот уже целые сутки идем по взбесившемуся морю. Да, конечно, двадцать-двадцать пять узлов – это не ураган, а всего лишь половина урагана. Но это все равно очень много, когда идешь уже вторые сутки и когда так много еше впереди. Что же происходт с нами? Обещал без терминов. Значит, скажу так: ветер дует слева, что значит большой стаксель наполняется воздухом почти до предела, и судно клонит в правую сторону. Нормально. Так все время бывает. Сличается и наоборот. Дует справа, и все мы наклоняемся в левую сторону. Все логично.
Я стою у самого входа главной “комнаты” судна, где мы встречаемся, где едим, где, как это было на “Киликии", принимаем гостей. Стою на самой верхней ступени лестницы, ведущей вниз. Держусь за край навеса, накрывающего этот самый вход. Время от времени достаю из кармана записную книжку и, согнувшись в три погибели, делаю записи. Стараюсь бумаге передать даже звуки ветра и шума от прохождения парусника по волнам. В нотах не разбираюсь, а потому пишу буквами. Точнее, буквой “ша”. Потом несколько “ша” подряд. Читаю. Вижу, что не то. Есть там множество звуков. Улавливаю и “фе”, и “же”, и, конечно, “у”. Это уже когда воет ветер. Потом слышу грохот. Тут уж – барабанная дробь. Вдруг наступает на целую секунду, будто на целую вечность, громкая тишина, завершаемая взрывом. Это “столкнулись лбами” сразу несколько волн. Помнится, покойный наш кок Самвел Саркисян никак не хотел соглашаться с тем, что такое возможно. А я вот сам видел, как это происходит. Особенно у самого борта. И раздается грохот. Вдруг взгляд останавливается на ползущем вдалеке вале, который вскоре начинает сворачиваться, как ковер. А сворачиваясь, начинает разбухать. А набухаясь, превращается в огромный холм, перед которым образуется огромная и глубокая ложбина, отчего холм начинает походить на огромную гору. И видно, как острый нос парусника опускается вниз. Корма поднимается. И вот-вот гора рухнет на судно. Но мгновенно опускается корма. Нос начинает медленно, разрезая склон горы, взбираться на вершину. Не дойдя до середины склона, судно повисает в воздухе. Горы как не бывало. Она изчезла. Рассыпалась, хотя вода не может рассыпаться. И судно, ударяясь о дно образовавшейся ямы, тотчас же взбирается на небольшой склон уже другого холма, невесть откуда появившегося на пути. Неожиданно белые усы, разрезаемые носом судна, поднимаются вверх, и порыв ветра, подхватив пенистую шапку, сдувает ее на палубу. Я резко наклоняюсь. Обдает мне лицо, но уже поздно. Рукавом куртки вытираю капли воды, ощущая на губах и зубах густую холодную соль. И надо же в это самое время думаю о свеженьком зеленом огурчике. Как он был бы кстати с солью. Между тем ветер усиливается. Государственный флаг Армении на корме натягивается так сильно, что напоминает жесткую фанеру красно-сине-оранжевого цвета. Весь ужас в том, что по прогнозу ветер будет еще сильнее, а волны еще круче. И так всю ночь, как говорит Гайк Бадалян, весь следующий день и аж до полуночи. И ведь ловишь себя на том, что, тем не менее, радостно на душе. Что будешь продолжать смотреть на весь этот феномен природы при полнолунии. И хочется, чтобы все это длилось как можно подольше. Ибо все необычно. Волны необычные. Даже луна необычная. Казалось, что может быть в них необычного. Мол, волны как волны. Есть даже этакая классификация волн: рябь, небольшие волны, удлиненные, бушующие, цунами. Но я видел множество волн вращающихся, кувыркающихся, дерущихся, а бывало и просто отдельную красивую волну. Но все это в течение нескольких дней и ночей подряд перемешивается, перемалывается, образуя высокие горы и глубокие овраги, создавая единый образ шторма, урагана, толчеи, и все это – красотище. Что же касается луны, то она и впрямь необычная. Какая-то большая, огромная, близкая, что ли. Кто-то из ребят сказал, что не то в Аргентине, не то в Чили, не то на острове Пасхи, слышал, мол, нынче луна заметно приблизилась к земле. Но она не только стала больше. Уж больно густая на ней желтизна. Да такая, что на ней не видно знакомых с детства пятен. Я не хочу спускаться в трюм, точнее, в кают-компанию, точнее, в свою каюту. Ей Богу, в такие часы там нечего делать. Хотя там удобнее. Вот многие легли спать. Только вахтенные стоят на корме у штурвала. Гайк со своим напарником Мушегом. То и дело один из них спускается вниз. Чаще всего Гайк. Он у нас, как уже говорилось, главный картограф и главный метеоролог, а там внизу у него именно карты и приборы. Появился на корме Сэм. Самвел, как я его иногда называю, Капитанян. Огляделся окрест. Посмотрел на меня. Поднял руку, покачиваясь из стороны в сторону. Я показал рукой на банку, простите за термин, на скамейку. Он сначала должен подняться довольно высоко, чтобы выйти из ямы, которая и называется кокпитом – простого кормового углубления. Потом, широко протягивая руки, словно собирается взлететь, хватается за ванты, за шкерты, за концы, снова за веревки. И под конец он громко плюхается впереди меня на банку-скамейку. Между нами, как известно, узкий, длинный раздвижной стол, покрытый брезентом. Время от времени летят на нас брызги с левого борта. И тотчас же мы сгибаемся так глубоко, что лбами касаемся мокрой поверхности соленого стола. Глаза радостные. В них какая-то восторженность. Небось, радуемся, что непрекращающиеся ветры с волнами непрерывно хлещут по бортам яхты, и по всему видно, что корпус достойно выдерживает удары. И я начал с места в карьер:
- Ты когда впервые подумал о кругосветке?
- С середины восьмидесятых, – ответил он сходу, словно ожидал именно такой вопрос в столь неурочный час, хотя прекрасно знал, что для меня нет такого понятия, как неурочный час.
- Почему именно тогда?
- Весь мир довольно капитально готовился к пятисотлетию открытия Колумбом Америки. Мы, тогда еще молодые яхтсмены, конечно, завидовали тому, как действительно активно готовился весь морской и сухопутный мир встретить этот праздник. Уже тогда я знал, что “Меккой” парусного спорта считалась Новая Зеландия. Я ведь все эти дни на Северном острове Новой Зеландии только и вспоминал о тех днях.
Раз уж речь идет у нас о жанре “штрихи к портрету", то я прерву наш диалог и скажу неколько слов о том времени, о котором рассказывает Самвел. Ему тогла было около двадцати пяти, мне – около пятидесяти. И я хорошо помню ту пору. Действительно, мир готовился через десять лет организовать праздник, а в Советском Союзе тщетно пытались решить продовольственную программу. И вдруг какие-то романтики, видите ли, решили принять участие в этих юбилейных гонках: одни – вокруг света, другие – в массовом порядке пересечь Атлантический океан по маршруту каравелл Колумба. И среди мечтателей – будущий капитан-наставник "Киликии” и будущий капитан "Армении", который то и дело заполнял многопунктные анкеты для участия в международных гонках. Рвался, конечно, и в популярную, действительно, “Мекку” яхтсменов – Новую Зеландию. Ему казалось, что начавшаяся перестройка – это действительно перестройка. Хотя кое-что менялось в нашей жизни, в том числе и в жизни яхтсменов от Бога. По крайней мере, это уже были не шестидесятые, не семидесятые, не начало восьмидесятых. И Самвел уже на яхте “Аджария” выходил за пределы Черного моря. Надо представить состояние души настоящего моряка, который уже оказался в водах Средиземного моря. Ходил не только в Болгарию, но и в Грецию. А российские и украинские порты стали для него родным домом.
В 1992 году почти все яхтсмены планеты Земля уже были готовы участвовать в пятисотлетней юбилейной гонке, посвященной открытию Америки. У всех на устах имя Христофора Колумба и испанского порта Кадис, откуда 3 августа 1492 года взяли старт каравеллы "Санта Мария”, "Пинта" и "Нинья". Кстати, именно там, в местечке Палос, находился уже хорошо известный в Европе путешественник Мартирос Ерзнкаци. И если учесть, что Колумб с огромным трудом набирал экипажи для трех каравелл, то нельзя не согласиться с научным мнением Сен-Мартена, Ачаряна и Португаляна, которые считали, что начальник экипедиции двумя руками должен ухватиться за профессионального путешественника, владеющего искусством моряка и знанием множества европейских языков. Но вернемся от Колумба и Ерзнкаци к Карапетяну, который по окончании Ереванского политехнического института осознал: годы учебы в вузе дали ему много знаний, но не дали божьей специальности, соотносящейся с сутью божьей искры , от которой зажигается пламя в душе яхтсмена.
И я в этой связи в условиях, прямо скажем, экстремальных, как обычно спросил его об одиночном плавании.
- Я знал, что вы спросите меня об этом. Скажу честно. Сегодня без идеи, без так называемой идеологии нет смысла отправляться в одиночное плавание. Вот сейчас у нас на яхте “Армения” есть эта идея. Да еще какая! Спюрк, Месроп Маштоц… Вы правы, мир, увы, ничего не знает о том, почему армяне рассеяны по всему свету и почему они всюду строят церкви. Это великая идея – самой кругосветкой, или как вы говорите, самой географией спюрка рассказать, показать и раскрыть все это миру… Хотя должен признаться, что любая кругосветка – это всегда явление, особенно, если огибаешь мыс Горн или одолеваешь Тасманово море.
Именно в это время очередной порыв шквалистого ветра с огромной силой сдул верхушку выползшей из-под левого борта пенистой волны. На этот раз мы не успели согнуться. Слишком уж все произошло мгновенно. Мощный поток волны ударил мне в спину и в затылок, а Самвелу – прямо в лицо. Скажу честно: подобная сцена всегда вызывает хохот на палубе. Вот и захохотали мы с Самвелом. Засмеялись стоящий за штурвалом и без того всегда улыбающийся Ваагн, еще раз напомним – свежеиспеченный папаша, а чуть поодаль кок Сако хохотал, показывая свои белые зубы, как это делает Вахтанг Кикабидзе. Мы с Самвелом кинулись вниз по с своим каютам. Я разделся. Обдал холодной пресной водой тело, не дожидаясь, пока она хоть чуть согреется. Протер тело докрасна. И подумал: до чего все это хорошо, черт возьми! Хотелось как можно быстрее подняться наверх посмотреть на волны, подумать о том, как хочется обуздать шквальный ветер, оседлав девятую волну, как дикого мустанга, и плыть. Плыть. Плыть… И чтобы были бесконечные волны, и лишь один девятый вал.

Зорий БАЛАЯН
Тасманово море.