www.armeniansandsea.am
>> Путевые заметки Зория Балаяна. Второй этап Кругосветного плавания
“АРМЕНИЯ” В ГОСТЯХ У ЧЕХОВА
Степанакерт. Армянская школа номер один. Первый класс. Новый 1943-й год. В школе (там сейчас разместилось здание арцахского парламента), помнится, проводили утренник у елки, установленной в коридоре. Пели, плясали. Читали стихи. Дед Мороз раздавал ученикам младших классов по несколько конфет, а старшеклассникам – красивые такие книжки. Я помню, никто из нас не смел полакомиться конфетами. Относили домой. У каждого – братья, сестры. Вот и делились подарками дома. Почти каждый из нас или пел какую-то песню, или танцевал, или читал стихи. Я читал стихи Аветика Исаакяна. Учительница наша, товарищ Адамян, дала мне на два дня книгу Аветика Исаакяна (наверняка то была книга "Сасма Мгер"). Я это потом вычислил. Выучил я наизусть небольшой отрывок. Дня через два дома у нас стало известно (кто-то поведал деду моему, дедушке Маркосу), что из-за меня и еще двух моих одноклассников пострадали люди. Не то редактор газеты, не то редактор радио. Оказалось, категорически нельзя хвалить в советской печати детей и вообще членов семьи врагов народа. Тогда же я узнал, что нечто подобное случилось опять же со мной еще когда праздновали Новый 1940-й год. Тогда в детском саду мне не было еще и пяти лет, а я прочитал чьи-то стихи, и кто-то опять же пострадал. Кстати, я потом узнал, что вопрос этот впоследствии решался очень просто. В редакциях были имена детей врагов народа, и специальные штатные работники следили за тем, чтобы вдруг ненароком не похвалили детей врагов народа.
Я не думаю, что из-за всего этого тогда я был комплексован. Во-первых, таких, как я, было много, во-вторых, главным авторитетом в моей жизни был дедушка Маркос, который открыто гордился моим отцом. А в третьих, вскоре, не помню уже в каком классе, стало известно, что Аветика Исаакяна, ставшего моим первым кумиром, в Баку считали "плохим человеком" и даже были оскорблены, что Варпет приехал в Степанакерт без их разрешения. Я помню, как взрослые возмущались. И больше всех – Баграт Улубабян. Тогда впервые мы услышали это имя. Имя будущего лидера Карабахского движения.
Итак, с детства я имел своего кумира. Читал его стихи. Цитировал его. Знал даже о том, что жена его из нашего Шуши. Но вот прошли годы. И какие годы: шумные, буйные, морозные, лирические, прозаические. И вдруг я понял, что у меня появились еще двое кумиров. Говоря о кумире, я никогда не имел в виду языческого божка или идола. Библейское "не сотвори себе кумира" – это о слепом поклонении именно божку и идолу. А я – об особом уважении и почитании особого таланта, который меня вдохновляет, обязывает учиться у него, приблизиться к нему. И вот такими после моего Аветика Исаакяна стали постепенно, медленно и верно Антон Чехов и Джэк Лондон. Кроме гениальности обоих для меня было еще и то, что Антон Павлович был врачом, а Джон Гриффит (это настоящее имя Джэка Лондона) – это и море, и тундра, и яхта, и собачьи упряжки. Конечно, у меня было много-много других армянских и иностранных дорогих моему сердцу писателей и философов, но вот Исаакян, Чехов и Джэк Лондон остались навеки со мной. Читал, пожалуй, все, что они писали. Даже толстые книги Авика Исаакяна о своем гениальном деде. Но сегодня разговор только о Чехове. Сегодня экипаж "Армении" на острове Шри-Ланка, который знает, помнит и чтит великого русского писателя. В драматическом театре столицы Шри-Ланки Коломбо играли "Вишневый сад" и "Три сестры" на сингальском языке. На этом же языке написаны книги и целая могография о пребывании Чехова на острове Цейлон. Говорят, цейлонцам здорово повезло: Чехов бывал на Цейлоне. Правда, читая письма великого писателя, не трудно убедиться, что это ему просто здорово повезло с Цейлоном, которого он после сахалинского ада назвал истинным раем. Он так и писал в одном из писем: "Я был и в аду, каким представляется Сахалин, и в раю, то есть на острове Цейлоне".
Из школьной хрестоматии мы узнали, что молодой Чехов отправился в очень далекий путь по бездорожью России, по распутице, тысячи и тысячи километров и на лошадях, и пешим, и на санях, и в сырой одежде и в мокрых валенках и так до самого Сахалина. И всё это, будучи больным туберкулезом. Это была тяжелейшая экспедиция (экипаж из одного человека). Он провел на огромном острове на протяжении долгих месяцев настоящую перепись населения всего острова. Трудно поверить, что один человек способен на все это. Ну как тут не позавидовать характеру и воле этого человека. Ведь собрал он несколько тысяч карточек о жителях целого острова. Это значит, с каждым из них (в основном – бывшие каторжники) нужно было встречаться, беседовать. Я не знаю, согласятся ли со мной чеховеды или нет, но я не очень разделяю самый факт толков и споров вокруг вопроса: "А нужно ли было Чехову отправляться на Сахалин?" Мол, что это ему дало, кроме обострения туберкулеза. Одни утверждают, что при таком диагнозе нельзя было вообще отправляться в такую дорогу, да еще по дорогам или бездорожью России. Другие "обвиняют", что он часто качался как маятник между Ялтой и Москвой, третьи, считают, что вовремя не обратился к врачам, будучи сам врачом. Всё было не так,. Все было иначе. Я лично абсолютно уверен, что он практически всегда был готов к смерти и именно поэтому хотел сжать и сузить параметры времени жизни так, чтобы вместить в один день целых два, а то и три дня. И ему всегда нужны были сшибка, взрывы, перемены. Он с детства был знаком с чувством предвидения беды. Ему было всего десять лет, когда установили диагноз – туберкулез и уже в юности страдал кровотечением из правого легкого. И если, тем не менее, он отправился на Сахалин, значит, знал, что делает. Это было в 1890 году. Ему всего тридцать лет. В нем еше бурлит инерция юного Антоши Чехонте, когда писал он фельетоны и юмористические рассказы. Но именно в тот период Чехов понимал свою сверхзадачу. Это – Россия. Её действительность. Осознал, что главной темой для него являются идейные и духовные искания интеллигенции. Его раздражали обывательское существование одних и, как он писал, “душевная смиренность" других. Короче, Чехов был у меня не только кумиром, то есть предметом восхищения и преклонения, но и предметом исследования. Я читал не только его неповторимые рассказы и повести, о которых, кстати, с неким трепетом говорил Уильям Сароян. Читал не только его пьесы, которые и сегодня ставятся в театрах всего мира, но и все опубликованные письма. В них – и поэзия, и философия, и драма, и зеркало целой эпохи. И все равно на меня, думаю, как и на всех, давил некий хрестоматийный образ этакого рафинированного интеллигента, земского врача, философа в традиционном пенсне. Добрый мудрец, который изучил для преподавания анатомию души. От него веет вечностью. Я читаю чеховское: "Говорят о свободе, широко пользуясь услугами рабов”, и мне кажется, что Чехов произносит эти слова сейчас, сегодня. Или: "Кто не может взять лаской, тот не возьмет и хитростью". Или: "Человек должен быть верующим, или ищущим веры, иначе он пустой человек". Или широко известный совет: "Хорошее воспитание не в том, что ты не прольешь соуса на скатерть, а в том, что ты не заметишь, если это сделает другой". Или: "Издевательство над чужими страданиями не должно быть прощено. Или: "Если любовь бывает жестокой и разрушительной, то причина не в ней, а в неравенстве людей". Или: "Национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука". Или: "Никакой красотой женщина не может заплатить за свою пустоту". Или: "Вследствие разницы миров, умов, энергий, вкусов, возрастов, умозрений равенство среди людей никогда невозможно. Неравенство поэтому следует считать непреложным законом природы. Но мы можем сделать неравенство незаметным". Ладно, хватит. Хотя еще парочку: "Университет развивает все способности, в том числе и глупость", "Литератор не кондитер, не косметолог, не увеселитель. Он человек, обязанный, законтрактованный сознанием своего долга и совестью".
Я, можно сказать, всю жизнь занимался своего рода исследованием Чехова. Человека. Личности. Ибо мне всегда казалось, что широко распространенный хрестоматийный портрет Чехова, будь то фотопортрет или гениальная работа Ильи Репина – это не то. Это не все. Не весь Чехов. И вот, кажется, я нашел этот образ. И нашел не где-нибудь, а на Цейлоне. До сих пор я был знаком лишь с фрагментом письма, написанного Чеховым на Цейлоне знаменитому издателю Александру Сергеевичу Суворину: "Цейлон – место, где был рай. Здесь, в раю, я сделал больше ста верст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами". Я не знаю, может, где-то и опубликовано письмо это целиком. Я ведь наверняка не все читал о Чехове. Но вот на Цейлоне в российском культурном центре встречаюсь с выпускником российского университета имени Патриса Лумумбы Ронджаном Сенасисингхе, который и переводил многие произведения великого писателя на сингальский и написал монографию "Чехов на Цейлоне". И этот влюбленный в Чехова человек с удивительными ласковыми глазами, сам весь не черный, а именно бронзовый читает, переводя уже с сингальского на русский текст, точнее, продолжение текста письма Чехова Суворину", но уже своими словами (русского текста в книге нет): ... насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. И когда у меня будут дети, то не без гордости я им скажу: сукины дети, я на своем веку любил бронзовую индусску... И где же? В какосовом лесу, в лунную ночь".
Да, это тоже Чехов. Да, он часто болел. Да, он кашлял. Ему было очень тяжело на пароходе "Петербург". Он знал, что долго жить не будет. И, тем не менее, ему нужны были поездка на Сахалин и именно такое вот нелегкое возвращение. Ведь не случайно больше всего и, может, гениальнее всего он трудился именно после Сахалина. Биографы отмечают, что после Сахалина аж до конца века Чехов в подмосковном имении Мелихово написал более сорока действительно гениальных произведений. Об этом, кстати, я узнал в Мелиховском музее Чехова. И еще: я знаю, как прекрасно описывал Антон Павлович застолье, особенно подробности кухни, стола, блюд и напитков. Но сам не пил. Так сказать, не злоупотреблял. Терпеть не мог, когда заставляли пить, осушать бокал до конца. Этот великий пророк, очень даже хорошо знал, когда умрет. Как знал и то, что он будет делать непосредственно перед смертью. Гениальный “Вишневый сад” был написан человеком, который тяжело болел. Человеком, который прекрасно знал, что скоро умрет. Летом 1904 года Антон Павлович и Ольга Леонардовна Книппер-Чехова выехали на курорт в Германию. Тогда гремел на весь мир курорт в немецком Баденвайлере. В ночь с первого на второе июля Антон Павлович проснулся. Посмотрел на жену. Улыбнулся. Впервые сам предложил позвать врача. Сам же врачу на немецком сказал: "Я умираю". Сам же перевел себя на русский. Попросил Ольгу Леонардовну дать ему полный бокал шампанского, чем очень удивил жену. Такое было впервые. Так он по-гусарски хотел приветствовать смерть. Дальше будет правильнее привести слова самой Книппер-Чеховой: "Потом взял бокал, повернулся ко мне лицом, улыбнулся своей удивительной улыбкой и спокойно сказал: "Давно я не пил шампанского..." спокойно выпил до дна. Опять улыбнулся. Тихо лег на левый бок и вскоре умолк навсегда". Это был Чехов ...
Наш новый цейлонский друг Ронджана Сенасисингхе на борту “Армении” подробно рассказывал о деталях пребывания Чехова на Цейлоне. Бабас, конечно, снимал его рассказ.
А пишу эти строки за столом, за которым сидел Антон Павлович. Может, это вовсе и не тот стол? Но главное то, что это тот остров Цейлон, который был покорен Чеховым. Остров, у причала которого стоит "Армения". Стоит парусник, который излечил, наконец, все свои раны и через три часа выходит в море. Нас давно уже ведь ждут в Калькутте.

Зорий БАЛАЯН,
Индийский оееан